eisa_ru (eisa_ru) wrote,
eisa_ru
eisa_ru

Историческая реконструкция одного момента

Он неторопливо шел по набережной к дому. Предрассветная муть позволяла увидеть слабые очертания далеких фабричных труб, дымы из которых растворялись в сером утреннем воздухе. Звук шагов поглощала осенняя морось, висевшая над городскими постройками. Где-то вдали угадывалось бесконечное море крыш, над которым возвышались купола и шпили...
Он вспоминал ночь, вспоминал прошедшее свидание, Аделину, Маргошку, цыганку Нину, дорогого друга Евгения. В памяти то и дело вспыхивали резкие звуки скрипок, то растекалось темно-вишневым пятном контральто цыганки Нины, почти такое же вязкое и глубокое, как ее декольте. Такое же темно-малиновое, как ее шаль, бархатное, как ее плечи, с огромными бежевыми цветами.

Мужчины не помнят запаха духов, но что-то чужеродное всегда впитывается в кожу, смешивается с грязноватым табачным духом, беспокоит, тревожит, шевелит под сорочкой невидимые никому волосы на позвоночнике... Если бы не курить! - Винный аромат благороден даже наутро, он напоминает о слиянии тел, чем-то он сходен с привкусом женской кожи. Волнует память отзвуком минувшего наслаждения... В сердце растет горчинка боли, промозглый утренний ветер выдувает хмель. Ветерок с речки и моросящий дождик, такой как сейчас, приносят свежесть и отрезвление, проникают под легкое пальто. Смотришь на прошедшую ночь чужим и мудрым взглядом: пройдет и это. Пройти-то пройдет, но что-то останется, претворится в вечности.

Вот, скажем, Адель. Ей двадцать лет, она - "свет очей, царица ночи". Кем бы она ни была, ее раскосый взгляд из-под густо-черной, залихватско спадающей на один глаз челки, - ее взгляд втягивает в самую глубину зрачка, где тает шоколадная вишенка страсти. В такт качаются ее тяжелые серьги из дешевых самоцветов, в серебряной темной оправе. Она и вправду ждала и хотела. Это не было той комедией обольщения, пошлой комедией, которую он тем не менее любил и всякий раз стремился снова и снова прилежно разыграть, - разыграть, как и все они. Эти игры остры и пряны. Лучше играть в жизнь, чем быть актером императорских театров, как мечталось в юности. Каждое новое свидание - маленький роман. Настоящий роман, а не жалкая книжица фатоватых хлыщей с черными усами, хлыщей с непристойных картинок!

О, как Он понимал Дон Жуана... Даже без Командора, донна Анна всегда будет заслонять руками лицо и рыдать на какой-нибудь могиле, а все остальные - задыхаясь, невнятно шепча бессмыслицу, падать в Его объятия. На то он благородный Дон, отмеченный роком... И все остальные донны будут таять, как и Он, таять вместе с ним, под пение какой-нибудь Нины; растворяться в медленном яде соблазна, яде, распыленном в пузырьках крови, взрываемых пузырьками шампанского. Это для них - уже испорченных, но пока еще юных, с живой, но не здоровой кровью, с черным взглядом; - им, как и Ему, - игра каждый раз желанна и нова. Новизна встречи, миг узнавания, трепет пальцев, прикосновение, опьянение, захватывающее дух слияние, проникновение, счастье... Счастье всегда одно, и Венера с Вакхом всегда одни. Только мы, исполнители - разные. Если хорошо играть - то достигнешь истины. И будешь ты не актер императорского театра, будешь ты не комедиант в маленьком балаганчике. Ты будешь познающим правду творцом собственной жизни.
Что бы там не писали, и как бы громко ни свистели те, кто не смог, не дотянул ноты, сфальшивил. Или те, кто не разобрался в роли. Или те, кто забыл текст...

Плюх... Где-то недалеко будто стукнуло что-то легкое. Будто подскользнулся кто-то, наступил в лужу... Он обернулся. Что-то промелькнуло и скрылось за углом дома. Не хочется возвращаться. Так хорошо идти, размышляя...

Вот уже видна знакомая дверь парадного. Отдохнувшие во время прогулки ноги легко возносят наверх. Родная дверь. За нею все спят.
Мы тоже укроемся за рыжеватыми полотнищами ширмы и досмотрим утренние сны.

Он не услышал шороха маленьких ног по мокрым булыжникам мостовой. Маленькие ножки прилежно следовали за ним от двери до двери. Приличные барышни не ходят по заведениям. Но за доступную плату они могут дремать в каморке швейцара хоть всю ночь. Швейцар укажет, когда Он покинет заведение. Всю ночь господа веселятся непотребным весельем там, наверху. А комнатка у швейцара свободна, там можно прикорнуть в кресле потертого плюша, завернувшись в старый прокуренный плед. Можно продремать всю ночь, чтобы следовать - это счастье, - следовать по Его пути, заходить в незнакомые переулки, вдыхать доносящиеся обрывки дыма, словно обрывки мыслей. Идти, словно бы вместе с Ним. Охранять (в маленьком ридикюльчике есть настоящий браунинг)! Можно подобрать каждый окурок, побывавший у Него во рту, - еще теплый после его губ, его пальцев...

Как быстро прогулка закончилась! Жаль. Взвизгнули пружины. Дверь захлопнулась. Дальше нельзя. Трудно жить приличным барышням. Можно лишь опуститься на колени и слегка прикоснуться к ручке двери. Она не нагрелась от его мимолетного прикосновения. Но это все равно - я верю - он оставил на ней частицы своего существа, крошечные, невидимые крупинки кожи.


Описанный эпизод и ему подобные, по воспоминаниям современников, имел место когда-то в конце позапрошлого (или в начале прошлого) столетия. Вы догадались, кто был героем этого эпизода?
Tags: art nouveau, fin de ciecle, hero, powers, style, Александр Блок, декаданс, литературное, любимые авторы, текст
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 28 comments