eisa_ru (eisa_ru) wrote,
eisa_ru
eisa_ru

Categories:

Лежишь, свинья? (С)



Джимми Ес-Ай-Ду лежал на старом диване в комнате собственной квартиры в блочной девятиэтажке, на третьем этаже. Одеяло в давно не стиранном пододеяльнике закутывало худую фигуру Джимми, пол был покрыт пылью и мусором, а комната воспринималась как нежилая: редкие предметы мебели ютились по углам – стол с одинокой тарелкой, слегка усыпанный бумажками, пара стульев, спинка от дивана, приспособленная кем-то когда-то для сидения. Над головой Джимми на самом потолке лепились полуоторванные картинки, они свисали теперь пыльными лохмотьями прямо над головой Джимми. Лежа на диване, Джимми подолгу их разглядывал, и изображения выстраивались в каие-то самостоятельные сюжеты, каждый день новые. Получался комикс с мутным сюжетом, без конца и начала.
Серое небо меркло. Чахлые ветки деревьев безучастно мотались близ оконного стекла. Замызганная чашка на подоконнике, стопка каких-то тетрадей, снова бумажки... Тяжело вздохнув, Джимми с трудом протянул руку к лежавшему на тумбочке кипятильнику, уронил его в заготовленный с вечера стакан с водой и бессильно откинулся на подушку.
Зазвонил телефон. Джимми оттолкнул трубку: да ну его на фиг! Опять вздохнул и откинулся на подушку. Телефон назойливо зазвенел снова. Тогда Джимми приподнял трубку и подсунул под нее спичечный коробок: после выполнения этой операции, звонящий будет слышать сигнал «занято».
В комнате холодно. Коченеют руки и ноги. Вязкой мучительной пеленой наползает время. Давит, теснит грудь удушьем. Хочется распластаться на спине, вдавиться в матрас, стать плоским и невидимым. Не шевелиться, не двигать пальцами, по которым бегут противные мурашки. Так бегают муравьи на картинах Дали: бегают, ползают по частям тела, часам, лицам.
Часы - их циферблат - это лицо времени. Мы все находимся у них во власти, под их гипнозом. Это они навязали нам - когда вставать, куда идти, когда заниматься любовью. Все мы - рабы этого маленького господина со стрелками. И в знак рабства многие носят на запястье наручники с портретом своего господина - и этим гордятся, покупают себе золотые кандалы, серебряные. Хорошие рабы, послушные! Хозяина уважают.
Джимми был раб никуда не годный, ленивый и лукавый он был раб. Он давно уже выкинул портрет господина в окошко, года два тому назад выкинул. Но тем не менее, Джимми, как никто, сознавал, что все равно ему никуда не деться, что сколько портретов господина в окно не выбрасывай, все равно останешься навеки рабом, все равно его слово останется последним, и когда-нибудь он укажет тебе последнюю минуту…
Он указывает и как жить, что делать, он все продумал, это господин: 7-00 – подъем, 15 минут - утренняя зарядка, 10 минут - завтрак, 10 минут - одевание, 1 час - дорога на работу, 1 час - дорога обратно, 30 минут - необходимые покупки, 20 минут - ужин, 2 часа - просмотр телевизора... И так до конца? С рекламными паузами в виде болезней и выходных, с развлечениями в виде неприятностей.
О, господин! Пусть ты владеешь мной навеки, но я буду пытаться бежать до последнего своего вздоха! Пусть я буду наказан, бит плетьми, посажен на хлеб и воду, буду страдать от болезней, голода и жажды, от печали и одиночества, но я не сдамся, о нет! Я хочу смотреть на солнечный свет тогда, когда этого хочется мне, сам, без твоих указаний! А ночью я желаю видеть звезды, вдыхать запахи теплого ночного ветра, брести свободным, куда глаза глядят, а не спать, копя силы для дневного рабского послушания!
Такие или подобные мысли прежде часто приходили на ум несчастного Ес-Ай-Ду, но в последнее время в его голове редко происходило какое-либо движение. Иногда он долго лежал, глядя в потолок, и ни одна, как ему казалось, мысль не посещала его в течение часа. Он лежал неподвижно, безмолвно и сам не понимал, дремлет он или бодрствует.

* * *
- Лежишь, свинья? Так и знала, что все лежишь! Ну чего ты ждешь-дожидаешься? Может манны небесной? А ну отвечай, тунеядец?
- Я уже все сказал. Еще давно.
- Что ты сказал? Что сказал-то? А делать кто будет? Кто кормить-то тебя будет? - Голос матери поднялся до визга, - сколько на моей шее можно сидеть?
- А я не сижу, я лежу.
- Он еще издевается! Ты, скотина, а ну вставай!
Жесткие руки начали трясти, содрали одеяло, сбросили его на пыльный пол. Джимми отвернулся к стенке, закрыв голову рукою, на которую тут де посыпались разъяренные подзатыльники. Мать попыталась стащить его с дивана, но Джимми вцепился в свое лежбище обеими руками, и нехотя отбрыкивался ее ногой.
- Ах ты дрянь! Я на тебя в милицию заявлю!
- А я ничего тебе не сделал! - глухо донеслось с дивана.
Мать устала и присела отдохнуть. Злые слезы текли по ее лицу. Платочка у нее не было, и она вытирала слезы руками беспомощно, по-женски - тыльной стороной ладони.
Джимми сел, повернулся к ней лицом и тихо произнес:
- Мам, не мучь себя. Мне ничего не надо.
- Ну как же ты дальше жить думаешь, горе мое? Не совестно тебе, что мать тебя кормит?
- Ну мам, я сто раз говорил, не корми!
- А каково мне приходить сюда и все это видеть?
- Не нравится - не смотри. Не хочешь - не приходи. Я же тебе не говорю, что мне твоя жизнь не нравится.
- Да ты-то какое право имеешь мне такое сказать? Я своим трудом всю жизнь живу, а ты - дармоед, паразит, даром хлеб материн ешь!
- Мам, успокойся. Я тебя ни о чем не просил, не надо мне никакого хлеба.
- Не могу я смотреть, как ты от лени здесь с голоду помираешь! Кому ты такой нужен? Ты же не нужен кроме меня никому!
- Я никому не нужен и мне никто не нужен.
- Шел бы работать, все бы на свои места встало. Сразу бы дурь из головы бы вся повыскочила. И умирать бы сразу расхотелось. Посмотри ты на своих одноклассников: вон Петя Караваев как одет и с какой собакой гуляет! А Стас на машине на какой ездит! А Шурик квартиру недавно купил, за границей все уже сколько раз были. У девчонок у всех семья, дети, зарплата достойная! Один ты у меня такой.
- Караваев в тюрьме сидел, а не за границей. Я не хочу в тюрьму. И в контору не хочу с утра до вечера. Они тоже паразиты и дармоеды: они ничего сами не делают, только торгуют тем, что сделали китайцы. И они потребляют массу продуктов, вина, одежды, предметов всяких. Или они в банках деньги считают. И девчонки то же самое, а некоторые живут за чужой счет и размножаются.
- Ишь ты какой принципиальный выискался! Да они в сто раз лучше тебя, ты им в подметки не годишься! Полено ты лежачее! А они люди - живут, работают!
- Я и не говорю, что я лучше. Я просто не могу как они. И вообще ма, лучше уйди!
С неожиданным проворством Джимми схватил валявшееся на полу одеяло, и, скомкав, судорожно прижал его к груди.
Плюнув с досады и пнув диван ногой, мать двинулась к выходу.

Вздохнув то ли затравленно, то ли облегченно, Джимми опрокинулся на спину, бессильно раскинув руки и ноги по сторонам. Скомканное одеяло так и лежало на его груди, словно камень, упавший на него со скалы.
Прошло два часа. Раздался условный стук в дверь. Это был единственный звук, на который Джимми откликался с радостью. Хотя откликалось не все его существо, а только какая-то небольшая часть, которая с каждым днем становилась все меньше и меньше.
На этот раз дверь впустила троих верных друзей: Маринку, Эйпл и Альмагеля - тощего, но не лишенного изящества барабанщика из рок-группы «Ползёт!».
Здесь следует сказать, что большинство друзей Джимми были личности необычные, одевались бедно, но экзотически; работали, как правило, сторожами или дворниками и играли в каких-нибудь рок-группах. Что и немудрено: сам Джимми был поэтом и писал своим друзьям тексты, а для себя - стихи.
Друзья внесли рюкзак с едой и вином, прислонили к стене гитару. Кто-то из девушек отыскал веник и стал подметать, забулькала вода в кастрюльке на кухне, на сковородке что-то зашипело и вкусно запахло. Послышался смех.
Эйпл села на край дивана.
- Ну как ты себя чувствуешь, Ес-Ай-Ду?
- Да сам не знаю.
- Ты сегодня что-нибудь читал? А магнитофон слушал? Так, понятно. Выкурено всего пять сигарет. Чай пил, но ничего не хавал. А вчера ты ел?
- Не помню.
- Мы сварили суп из пакета, будешь?
- Не знаю.
Но при виде тарелки с дымящимся «хрючевом» на тумбочке Джимми неожиданно для самого себя приступил к процессу питания, который благополучно довел до конца под разговоры и шутки друзей. После благополучно съеденного ужина друзья расселись на полу на оторванной диванной спинке со стаканами вина и гитарой. Сперва Альмагель сыграл из Юрочку Наумова, потом гирлы исполнили умкино:
- На черной майке написано «Yes»,
Я вхожу в этот летний лес,
Слетаются птицы разных стран,
Умер великий Пан, умер великий Пан! -
и так далее...
- Ес-Ай-Ду, слышишь, это Умка тебе посвятила! Ты теперь не умрешь, в веках жить останешься!
- Как этот окурок.

* * *

- Что делать, народ? Он уже третий день нас не впускает. Вдруг он с голоду умрет или кинется? Может позвать кого-нибудь?
- Кого, ментов что ли?
- Может родителей?
- А ты их телефон, адрес знаешь?
- Никто не знает.
- А давайте замок выпилим!
- Ну и что это даст?
- Надо туда вписать кого-нибудь, человека какого-нибудь, он будет его кормить хотя бы раз в день, разговаривать с ним будет, ну и нас впускать. Если что, на помощь позовет...
- Слушай, а у нас есть такой Юра из Улан-Удэ, он уходит из дворников, он на рынке работать будет, и ему надо где-то вписываться, в дворниковой хате жить он больше не сможет, так что если Ес-Ай-Ду согласится...

* * *

Опять кто-то ломится.
Не надо никого, не надо!
Все равно я никому не нужен. Всем будет только лучше, если меня не станет. Мать сдаст хату и будет жить на эти бабки до конца своих дней, ей не надо будет работать, и никто не будет ее доставать своим дурацким существованием. Пиплы меня скоро забудут, на фиг я им сдался?
Кажется, ушли.

В обшарпанной тумбочке рядом с диваном хранилась неопрятная стопка исписанной бумаги. Некоторые листы валялись и под диваном, некоторые - на подоконнике. Рука нашарила листок.

Не жди награды за труды.
В бою не жди пощады.
Тобой посажены цветы,
Но их тебе не надо.

Оставь навеки отчий дом
И все, что видишь ты кругом, -
Ведь ты помечен знаком,
Под гнетом ты и мраком.

Ты пленник, раб и твой удел -
Стерпеть и выпить до глотка,
И только раз схватить свой шанс,
Летящий пулей у виска.

Написано три месяца назад. Какой ужас! Какой позор! Какая лажа! Ложный пафос и лажа в целом стихотворении и в каждой строчке. Вообще не понятно о чем здесь речь: какой бой? Какой шанс? Каким он помечен знаком? Какой еще пленник? Вроде бы понятно, что пленник окружающей реальности, раб обстоятельств, но до того неубедительно... Стихотворение как будто посвящено борьбе с гнетом житейских невзгод, призывает к героическому поведению, стойкости, но абсолютно не звучит. И смысл как бы ломается: что надо выпить, чтобы схватить шанс? Испить до конца чашу страданий? Но ведь человек, испивший до конца чашу мучений, ни о каких шансах более не думает. Он либо ломается, либо смиряется. Как правило - болеет или деградирует. Ничего ему не надо, как вон тем алкашам у магазина. Или, например, бомжи - типичный образец людей, испивших до конца все мыслимые мучения и унижения. Вон той толстой тетке тоже ничего не надо: прийти с работы и в телевизор уставиться, «Санта-Барбару» смотреть. Или пенсионеры вон в поликлинике круглый день сидят. Какие у них шансы? Это и есть люди, испытавшие все до конца.
Остальные зарабатывают деньги.
Какая безвыходность! Какая тоска...
И какая бездарность! Вон сколько написано - все зря.
Эх-ма, тру-ля-ля, как выносит нас земля?

Стоп. Кто-то пилит дверь. Эй, кто там?
Свои, слава Богу, свои!

Проникнув в квартиру, друзья увидели, что в ней ничего не изменилось: тусклый свет расколотой люстры освещал все ту же гнетущую картину: серые скомканные простыни на кровати, мятые листки бумаги, кипятильник на полу, пепел, просыпанный мимо пепельницы. Голые стены, свисающие лохмотья картинок, вырезанных из журналов...
- Джимми, знакомься, это Юра.
Юра из Улан-Удэ был строен и высок, он носил невероятное архаическое «кожаное пальто писателя» и самурайский кожаный шлем, он принес пишущую машинку и обогреватель, книги Саши Соколова и Натали Саррот.
- Я введу тебя в прекрасный мир башкирского меда и американского аспирина, мой бледнолицый брат, - пообещал Юра, отхлебнув первый глоток портвейна.
- Дай умереть спокойно, мой бледнолицый брат, - ответствовал Ес-Ай-Ду, также отхлебывая портвейн.

С приходом Юры квартира начала приобретать жилой вид: появилась антикварная мебель, найденная Юрой на помойках. Вместо оборванных старых картинок на стенах и потолке появились новые. Листки исписанной бумаги исчезли в недрах тумбочки. Каждый вечер готовился ужин, зажигались принесенные Юрой свечи и ароматические палочки. Альмагель и Маринка играли на гитаре, иногда кто-нибудь еще, все что-нибудь пели и играли, - получались маленькие концерты.
Джимми вел себя спокойно, разговаривал мало и неохотно, но во всем слушался Юру, ел все, чем его кормили, а если не кормили - не ел. Жизнь продолжалась.
Поутру, когда Юра уходил на рынок, Джимми спал ровным сном утопленника, тихо и неподвижно схоронившись в сером ворохе простыней. Проснувшись, он с отвращением дожевывал остатки юриного завтрака и снова заваливался в постель.

* * *

Джимми начали мучить боли в груди. Каждое утро он стал просыпаться со слезами на ресницах. В былые времена он бы ужаснулся своему состоянию, но способность критически рассматривать ситуацию он утратил.
Иногда он подходил к окну. Оттуда на него глядел мир - кисло и укоризненно. «В жизни нет места таким как ты», - говорил мир. Джимми с детства понимал этот беззвучный язык. В детстве, стоило ему открыть глаза, или хотя бы бросить взгляд в сторону окна - он воспринимал некую безличную, но добрую, всеохватывающую ласку и такую же живую, но всеобщую, лишенную исходной точки надежду. Иногда эта надежда на что-то неизвестное, но очень хорошее становилась болезненно острой, почти невыносимой. С возрастом чувствительность к восприятию мира упала, не зря говорят: в детстве и солнце ярче, и вода мокрее. Но способность понимать язык мира у Джимми все же не пропала окончательно.

Сегодня мир продавил окно, проник в комнату и занял ее всю. Суровое серое небо, деревья и грязные стены окружающих домов обступили кровать. Асфальтовое шоссе серой змеей обвило угол, где стоял диван. Джимми съежился под одеялом.
Еще хоть немного! Еще полчаса...
Дай мне дышать, а потом я уйду!
Мне все равно, я знаю - я не жилец.
Я не храбрец, я - не борец,
И потому мне скоро конец.
Мне все равно - я пустотел,
Я оступился и улетел.
Я не разбился: я равен нулю,
Мне все равно - я сплю иль не сплю,
Мне все равно - я жив или мертв,
Я - ноль, я - выкидыш, я - аборт.
Я пустотел как пустая постель,
Скоро я стану предметом,
Очерком чьих-то тел…

Ртутная пыль, запах колес -
Белых колес и порошков...
Консилиум старых врачей -
Пудренных их париков
В зале полупустом
Столпившихся докторов;
Они отворяют кровь,
А кровь не течет -
Нечем дышать.
Слышен зов пустоты -
Словно в бумаге дыра...
Скоро я стану предметом
В застывшем свете утра.
«Я поэт. Но это ничего не меняет. Я - бездарь. Это - единственное хорошее стихотворение, вырвавшееся у меня от отчаяния впервые за долгое-долгое время. Какое время? Что это вообще такое - время? Будильник? Часы? Томительное ожидание конца? Они настигли меня - часы. Я ждал этого, я этого боялся. Часы настигли меня и давят. Они здесь. Мне не уйти.
Неизбежная рутина повторения одного и того же - гоняют, словно лошадь по кругу. Сизиф, таскающий камень на гору...»
«Сизифа хоть наказали за что-то, а меня за что? Я ничего плохого не сделал, - думал Джимми. - Зачем жить? К чему? Вся эта пустая суета - лишь для того, чтобы продержаться на этом свете, ни для чего более...»
Безрадостная картина существования до того напугала Джимми, что он сник, отказываясь от борьбы. Сколько бы раз ты ни мыл сальные слипшиеся волосы, сколько бы раз ты ни вытирал пыль - все равно все вернется на круги своя. Все всегда снова возвращается в прежнее состояние. И заработанная с таким трудом пища, претерпевая известные изменения, в конце своего пути всегда будет спущена в унитаз...
Тысячу раз в жизни он слышал фразу: «Если хочешь изменить мир - измени себя.» Только одного не мог понять Джимми: «Если я сам - часть мира, то надо мною властвуют те же законы, что и над всем миром. Так как же я изменю себя? Это же все равно, что уподобиться барону Мюнхаузену, вытаскивающему себя за волосы из болота! Себя изменить так же невозможно, как невозможно изменить мир!»

Вечерами настроение Джимми улучшалось, но начинался подъем температуры. Температура не бывала высокой, но мучила и изнуряла. Ощущения жара и холода поочередно сменяли друг друга, в руках и ногах появлялись неприятные покалывания.
Приходил с работы Юра. Готовил ужин. Джимми глотал его, почти не расцепляя зубов, молча глядя в тарелку.
- Слышишь, что я тебе скажу... А у нас...- пытался начать разговор Юра, но Джимми его не слышал.
Глядя в пол, он вставал из-за стола, шел в свое убежище и заваливался на постель.
Качая головой, опечаленный Юра убирал со стола, закрывал плотнее дверь и почти всю ночь стучал на машинке.

* * *

Однажды взгляд Джимми упал на стопку исписанных листков. Совершенно без всякой мысли он выгреб их из тумбочки, бросил на пол и поднес к ним спичку. Бумага ярко вспыхнула, и через мгновение заполыхала простыня. Джимми сорвал ее с кровати и начал топтать ногами. Он давно уже отвык совершать быстрые движения, и поэтому ему довольно трудно было затушить пламя. Мать пришла его навестить именно в тот момент, когда он безуспешно боролся с огнем.

* * *

Из психиатрической больницы Джимми выписали через два месяца.

Он стоял на освещенной стороне улицы и хотел целовать все - деревья, дома, небо, пробегающую мимо собаку. В голове звучал рок-н-ролл, сам собой звучал рок-н-ролл, размахивая синими флагами любви! Ему хотелось преклонить колени на черный асфальт - стоя на освещенной стороне улицы. Слова и образы сменяли друг друга в его сознании, они, теснясь, пытались скорее предстать перед его мысленным взором, и как-то так получалось, что относились они к земле, ветру, солнцу и бегущим мимо тротуарам, и все они имели особое звучание любви.
Он взглянул на небо как впервые. Медленно переведя взгляд на угол соседнего дома, он увидел ласточек, услышал стремительный писк, с которым они разрезали воздух.
Где жизнь с ее мрачными ночами, с ее вечно серыми днями - ничего этого нет больше. Есть только твои стихи, Юра - стихи, забытые тобой в моем доме в момент поспешного отъезда, после того, как мать положила меня в больницу, она немедленно выгнала тебя долой, был грубый крик, она угрожала милицией. Как искали тебя мои друзья!
Остались только стихи, о как я тебе благодарен! Я теперь знаю как надо писать, ты посеял их, и они проросли во мне, дали всходы, они оплели меня своими живыми зелеными ветками. Я дышу, я живой, я выйду завтра из дома и буду бегать по лужам!

Стихи были написаны в небе разноцветными буквами, строчки цеплялись за ветки деревьев тонкие, как паутинки - стихи, стихи, стихи. Они реяли и трепетали на ветру, они обвевали гирляндами каждый забор, они прозрачными письменами испещряли стены!





Эйса, 1998


x_3367e225
Tags: дырявый чердак, записки сумасшедшего, имаджинариум, проза, психические заболевания, психическое, текст
Subscribe

  • Эйсинки и ипсинки

    Бинарное Люди делятся на фруктов и овощей. Чтобы не быть овощем, приходится становиться фруктом. И тогда про тебя будут говорить: ну и фрукт этот…

  • Блеск и нищета Сайгона

    Представьте себе, что вы живете в городе, где почти всегда пасмурно, ярким пятном только красненький плакатик кое-где мелькнет, да портрет дедушки…

  • (no subject)

    "А это гвоздики - курчавое пламя, чей стебель ты стиснула больно зубами..." (Яков Белинский) С годами начинаешь присматриваться к себе,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments

  • Эйсинки и ипсинки

    Бинарное Люди делятся на фруктов и овощей. Чтобы не быть овощем, приходится становиться фруктом. И тогда про тебя будут говорить: ну и фрукт этот…

  • Блеск и нищета Сайгона

    Представьте себе, что вы живете в городе, где почти всегда пасмурно, ярким пятном только красненький плакатик кое-где мелькнет, да портрет дедушки…

  • (no subject)

    "А это гвоздики - курчавое пламя, чей стебель ты стиснула больно зубами..." (Яков Белинский) С годами начинаешь присматриваться к себе,…