eisa_ru (eisa_ru) wrote,
eisa_ru
eisa_ru

Апокриф от Марины

Часть 3

Мы стояли на набережной и смотрели в воду.
- Мне кажется, что здесь стоят все, кто гуляет вдвоем по вашему городу.
- Не говори, пожалуйста, “ваш город”. И я здесь вдвоем ни с кем еще не стоял. Все как-то некогда было. Я здесь со школьных времен даже пешком ни разу не ходил, только на колесах проскакивал.
- Ты почему-то не похож на москвича, ты на мои слова не обидишься?
- Я и правда не москвич, ты угадала: мать за отчима замуж вышла, когда мне было четырнадцать лет, и мы приехали к нему сюда жить из Таллинна. Мы ведь русские, нам было трудно, если бы мы там остались, было бы еще труднее. У меня нет ни малейшего желания смешиваться с местным населением. А ты сама, кстати, похожа на москвичку. Не вижу между тобой и ими никакой разницы. Кроме одного: ты не вредная.
- Я полезная. Только не знаю кому.


Иллюстрация ipsum_dixit


Грязные коричневые волны слабо трепыхались под стальными опорами моста. Равнодушно-привычно проносились за нами машины, и редкие ленивые парочки казались таким же праздным дополнением к городу, как и мы с Павлом.
- Что-то ты сегодня не веселая. Хочешь на ту сторону, в парк?
Мы перешли мост и оказались в парке Горького меж веселой толпы и аттракционов. Впервые я не была лишней в столь многолюдном месте. С полным правом я могла бродить по дорожкам, есть мороженное, пить газировку и выбирать любой самый дорогой аттракцион. Теория вероятности трещала и взрывалась ракетами праздничного салюта...
Поход в страну развлечений мы решили завершить на колесе обозрения.
- Тот, кто боится высоты наверняка называют его колесо «оборзения», - сострил Павел.
Взявшись за руки, плыли мы над городом.
Никогда прежде я не предполагала, что окажусь здесь. Даже и не мечтала. Это огромное колесо - окружность с радиусами, расходящимися из центра. Если бы радиусы были меньше, мы бы ничего не видели кроме центра окружности и друг друга. Мы бы сблизились с нашими соседями. Получилось бы не колесо обозрения, а колесико-вертикальный хоровод. Вот смешно!
Колесо. Символ солнца у инков и еще каких-то народов. У буддистов - символ вечного круговращения жизни. Каждый буддийский храм увенчан солнечным колесом, так называемым колесом Сансары. Оно означает вечное повторение одного и того же, вечный круговорот жизни во вселенной.
А если убрать из окружности радиусы - получится ноль - символ отсутствия добра и зла, символ отсутствия жизни. Символ смерти.
Значит радиусы - это наши жизни, наши пути к Богу. Если нет пути, есть только ноль, только смерть, только вечное вращение по кругу и повторение одного и того же.
И вот еще что: в центре всего сущего - Господь Бог. Это к нему устремлены наши пути по радиусам. Чем ближе мы к Богу, тем ближе друг к другу. “Возлюби ближнего своего как самого себя”, - это же необходимо для того, чтобы стать ближе к Господу нашему! Вот в чем смысл заповеди! Вот это да! Вот это открытие!
Чем ближе мы становимся друг к другу, тем ближе мы становимся к Богу, - это ведь указание пути, как Бога искать и как к нему приблизиться - к невидимому центру мироздания, источнику жизни вечной. Верно также обратное: чем дальше мы друг от друга, тем дальше от Бога, тем ближе к миру. Тот, кто увлекается созерцанием мира и его радостями, тот не думает о Боге и не способен стремиться в центр. Стремление к Господу для мирянина так же абсурдно, как стремление в центр колеса обозрения человеку, сидящему в уютном кресле на его периферии. Жалко, что тетради с собой нет, руки так и чешутся все это записать. Впрочем, такие открытия не забываются.
Так же, как и все, происходящее в эти дни. “Не повторяется такое никогда”.
- Ну что задумалась, котенок?
- Да так, замечталась что-то. В астрал слетала.

Колесо обозрения движется вращательно в пространстве и поступательно во времени. Впрочем, поступательное движение его во времени мы можем себе слабо представить. Нам не позволит этого наша собственная трехмерность. Лишь проекция в прошлое, ретроспектива может нам подсказать, как далеко ушли мы от своего первоначального состояния. “Не повторяется такое никогда”...

* * *

После второй пары я спустилась вниз посмотреть расписание. Вдруг из глубины пространства ко мне начала приближаться знакомая фигура. Я с удивлением вглядывалась в эти пепельные волосы!
Дальнейшие часы дня прошли в каких-то небывалых событиях: мы сидели в МакДональдсе, гуляли по Арбату, заходили в магазинчики. Павел покупал мне мороженое, разные подарки и подарочки. Спрашивал мои желания, а я и не знала, чего я хочу. Не могла же я ему открыть, что я хочу, чтобы эта прогулка не кончалась! Не могу же я ему признаться в том, что вижу пророческие сны! Я молчала как партизан, никакой наглости не было и в помине, во сне я была куда смелее. Наконец он догадался сам и купил мне джинсы - родные, не турецкие, красивую майку и часики - просто кайф. Потом он захотел купить духи и кружевные трусы, но я наотрез отказалась. Также как и от колготок, которых никогда не ношу, о чем впервые в жизни пожалела. Серия подарков была увенчана тремя парами мужских носков, в которых он лучше разбирается, так что куплены были самые прочные и удобные. Домой к Павлу мы возвращались с полным рюкзаком и двумя пакетами.
Жизнь давно не казалась мне столь неправдоподобно чудесной.

На следующий день ни о какой учебе думать было невозможно, и мы провели время, катаясь на лодке в Серебряном Бору. Никто ничего не пил кроме сока и минералки, даже пива. И эта странность нами не обсуждалась.
Оказавшись дома, я все сильнее стала прозревать горькую истину типа: “Гусь свинье не товарищ” и “Всяк сверчок знай свой шесток”. Мой удел - астраханские помидорчики и арбузики, да преподавание математики малолетней шпане в школах и техникумах родного края. Горечь разлуки представилась мне во всем своем чудовищном обличье с мордой ужасного дракона, а не печального ангела, истекающего слезами... Никто никому ничего не обещал! Мы разойдемся как два КАМАЗа, и я останусь при своей математике и с разбитым сердцем. Молчи, грусть, молчи! Все происходит само собой. Ты уйдешь в рейс, потом явится с дачи твоя мама, а я буду сдавать сессию. Все рассосется, но как же трудно жить сейчас! Призрак “смерти в накрахмаленной рваной фате” встает каждую минуту перед мысленным взором, призрак девы из песни “Крематория”, той, что через миг оборачивается старухой с папиросой в зубах, он кажется столь же реальным, как все происходящее. К каждому воспоминанию о проведенных вместе минутах примешивается такая неистовая горечь, что лишь одно остается - заняться подготовкой к зачетам, чтоб хоть на время не думать, забыть! Сжать зубы, отказаться, пока не стало хуже, пока не вернулось все на круги своя: колеса, адская боль души, капающая из вены кровь и панический страх, смешанный с раскаянием...

* * *

- Здравствуйте, позовите пожалуйста Пашу!
- Леночка, это ты?...Кто, Марина? Он уехал в рейс... Не знаю, когда вернется. До свидания.

* * *
- Марина, это доктор Фоменко. - Саша деликатно придерживал меня за плечо, как будто боялся, что я вырвусь и убегу, или что плечо вдруг возьмет и отвалится, - вот потеха!
Думая все это, я медленно заходила в кабинет, заходила в него долго-долго, как будто втекала... Мне казалось, что кабинет расположен каким-то углом типа буквы Г, в которой до поворота все тянулись и тянулись стеллажи с картами больных, а за поворотом взору открывались длинные докторские столы у окошка, заставленного зеленью. Может быть, кабинет таким и был на самом деле. Если я когда-нибудь здесь окажусь еще раз (а это неизбежно), я постараюсь запомнить его точнее.
А ведь самое ужасное, что я здесь непременно окажусь еще раз! Да, товарищи, непременно...
Длинный тощий доктор Фоменко внимательно смотрел на меня сквозь темные очки. Наверно это такой врачебный прием: наблюдать за больными сквозь преграду. Чтобы меньше их волновать. И я тоже отношусь к больным, и доктор сейчас будет применять ко мне свои врачебные приемы. Меня это не особенно пугает, даже интересно. И, главное, отвлекает от этой ужасной боли, этого отчаяния внутри.
Саша усадил меня лицом к доктору, а сам уселся на соседний стул. Они начали мучительно долго заполнять карточку. Надо отдать Саше должное: он мастерски обходил острые углы, чрезвычайно деликатно выражаясь по поводу моих наворотов с веняками. “Профессиональную болезнь” и вовсе не упомянул. Заполнив карточку, Саша вышел из кабинета, чтобы ждать меня в коридоре психдиспансера.
- Мариночка, дайте мне, пожалуйста, ваши руки, - попросил доктор добрым голосом. Именно попросил, ни капли требовательности. Как они все добры ко мне! Ведь проще наехать, накричать, объявить мне, что я делаю глупости. Накатали бы телегу на факультет, и вытурили бы меня из Универа домой в Астрахань на веки вечные. И были бы тысячу раз правы! А они так возятся со мной, время теряют. Я же не сделала им ничего хорошего. Другие люди куда лучше меня: живут, пользу приносят, помогают друг другу. Для них и жизнь, - для тех, которые там - за окном. Для доктора, Саши, Тинки с Наташей, для медсестры этой славной. Это для них светит солнце, зеленеют деревья, поют птицы. А меня с моими дурацкими заморочками, несообразными мыслями, с никчемностью этой ужасной надо изолировать в больницу. И пусть там будут обращаться со мной так, как я того заслуживаю: строго и без поблажек. Там знают цену таким как я, там со мной никто не будет носиться. И правильно. Туда мне и дорога.
- Покажи руку, Мариночка, не бойся, покажи пожалуйста. - Доктор взял мою испуганно заведенную за спину руку и тихонечко потянул к себе. Он, видно, ожидал сопротивления, но я и не думала упираться. Безвольная рука со свежими косыми порезами оказалась в его ладонях. Открылся весь этот стыд - эти старые шрамы и новые раны - косые, наползающие друг на друга... Я рывком отняла руку, обхватила себя за пояс, сжалась на стуле. Но никто на меня не рассердился, не прикрикнул, как следовало бы. Доктор уткнул нос в карточку, нацарапал в ней несколько строчек, что-то подумал и попросил медсестру временно удалиться. Медсестра молча вышла из кабинета, и сердце мое сильно трепыхнулось.
- Мариночка! Зачем ты себя так мучаешь? Ведь ты же здоровый человек! Ну ты же можешь без этого!
Внутри что-то защипало - сладко, разрешительно, как бывало в детстве. Слезы затмили мир, потом переполнили глаза и вывалились наружу как два жидких водяных шара, они ринулись вниз по щекам одна за другой.
- Ну что ты, Мариночка! Не надо плакать! Пойдем умоемся!
Доктор обнял меня за плечи и повел к умывальнику, где - о, ужас! - в зеркале я увидела свою жалкую зареванную рожу, доктора за спиной и его руку на своем плече.
Его рука обнимала все ласковее, он поцеловал меня сзади в голову и все говорил что-то хорошее, успокоительное. Какие-то языки пламени заплясали во мне, как разожженные ветром, они охватывали все мое существо - дикие, запретные, и от того еще более упоительные. Намек на давно слышанные истории о соблазнах, какие-то полузабытые детские ассоциации: кабинеты врачей с уколами, сладкая боль, слезы и облегчение, - все это вихрем проносилось в моем мятущемся сознании, как проносятся картины жизни в минуту смертельной опасности.
Доктор обнимал меня, его губы говорили в самое ухо что-то все более и более несообразное. Он звал меня приходить на прием, гладил и успокаивал.
Это меня-то!

А вдруг кто-нибудь войдет в кабинет!
А вдруг вернется медсестра!
А вдруг Саша увидит!
Вот позору-то будет!
А вдруг вообще все в этом заведении сумасшедшие и подстраивают пациентам всевозможные ловушки? Весь этот водопад мыслей несся у меня в голове с какой-то шальной скоростью все то время, пока я стояла расслабленная, потрясенная, глядя как доктор строчит в карточке, достает таблетки, объясняет схему приема...

- Может зря я привел тебя сюда? - Спросил удивленно Саша, с тревогой вглядываясь в мое изменившееся лицо, - что они с тобой сделали? Они тебе что, укол вкатили, а?
- Да, небольшая доза успокоительного, а что так заметно?
- Видела бы ты себя сейчас! Я, кажется, начинаю жалеть, что привел тебя сюда. А это что?
- Это рецепты на транки. Теперь-то ты их у меня отнимать не будешь?
- Посмотрим, я пока не решил. Но успокоительное дало какой-то обратный эффект. У тебя даже волосы взъерошились и ты почему-то дрожишь. Ты только на академку не соглашайся, ты же без нас пропадешь! Ты лучше сюда походи, полечись, а с экзаменами мы тебе поможем, ага?
- Я буду лечиться, только ты меня сюда больше не провожай, ладно? И не говори ничего Гарику и Цезарю. И вообще никому. Девчонкам я сама все скажу.
- Тогда все все равно узнают.
С отчаянием во взгляде я села прямо на тротуар. Саша затормозил шаг, развернулся и плюхнулся напротив.
- Ну что ты, девочка моя! - Саша неисправим, - мы же все такие, математики. На нашей кафедре спецкурс ведет совершенно крезовый профессор, на его фоне ты просто эталон психического здоровья! И вообще: Эйнштейн, например, плохо в школе учился, учителя его тугодумом считали. А Ньютон был такой рассеянный, что как-то попробовал тушить трубку пальцем своей племянницы. Это вошло в анналы истории. А за его толкование Библии ему бы непременно шизу диагностировали и в стационар положили.
Я улыбнулась впервые за день. Саша неисправим. Наверно Тине легко с ним и просто. Если бы я могла любить таких - зеленых, как капустные листья... Но я же не кролик!

* * *

Колеса притупляют эмоции, рассеивают внимание. Появляется некое благодушие, которому противится организм. Хочется страдать честно.
Зачем я послушалась Сашу? Зачем я туда ходила? Я подсяду на транки, и никто не будет за это в ответе - “судьба такой”. Доктор начнет мне выписывать новые и новые колеса, одни колеса заменять другими. Врачи, они это любят. А если дойдет до больницы? От крэзы до академки один шаг. Отстану, вылечу. Потеряю своих. Одиночество толкнет меня к новым колесам. Я перестану думать, анализировать, стану другим человеком в прежней оболочке. Моя личность не будет никому не интересна: кому приятен торчок с плоским умишком и разговорами исключительно о конкретном, с сонными движениями, припухшим лицом и отсутствующим стеклянным взглядом?...
Нет уж, долой!
Упаковки таблеток полетели в окно.
Последний глоток кофе, хлопанье двери, поворот ключа...

Автобус. Знакомая остановка.
Никого нет, но видны перемены. Среди реденьких кустиков лежат штабеля досок, кирпичи. Кое-где территорию уже начали обносить забором. Пахнет свежим деревом и железом. А в вышине, на острие упирающейся в небо колокольни - новенький, черный, четко выделяющийся очертаниями на фоне неба - крест!

Крест символизирует структуру мироздания. Одновременно он является символом страдания. Мы неизбежно должны страдать, находясь в мире, утратив первозданный рай в наказание за первородный грех. Попав в этот мир путем рождения, мы обязаны нести свой крест, и никто от него не избавлен. Утратить страдания можно, лишь покинув этот мир: заточив себя в монастырь, уйдя от людей в странствия, заснув наркотическим сном. Несомненно, это будет изменой своему предназначению. Нести крест - наша работа, наша задача. Страдания - это и есть лестница в небо, путь в бесконечность. Сколько раз открывается предо мною эта дорога, и я с ужасом отворачиваюсь, плача, заслоняю лицо, бьюсь в малодушной истерике, не в силах вынести даже малой боли, даже малого испытания...
А ведь тот, кто несет крест, несет на своих плечах мир, и мир не рушится только потому, что еще существуют люди, способные нести крест.
Не то, что я, грешная.

* * *

- Давеча ты мне больше понравилась: сейчас ты как-то плывешь. Может, возьмешь все-таки справку на время сессии? Хвосты осенью досдать можно. Думаешь, с экзаменами справишься? Ну, посмотрим, посмотрим. Вот, возьми еще эти таблетки, добавляй по одной к дневному приему. Приходи ко мне почаще, мне так нравится тебя утешать! Ко мне люди просто так, поговорить заходят. Вот картины моих пациентов!
Действительно, в этот раз на всех стеллажах красовалось несколько абстрактных рисунков в разнокалиберных рамочках, но меня они не тронули: творения Цезаря намного круче. Правда, некоторые из этих “работ” душевнобольных отличались особенно дикими сочетаниями цветов, нормальный человек так не напишет. Интересно, доктор специально к моему визиту готовился, картиночки расставлял? Наверно его узкая ловкая фигура в белом халате приятно смотрелась на фоне длинных прямоугольных полок, на которые он вскарабкивался в честь моего прихода. А может картины всегда здесь были?
Колеса лишают меня наблюдательности, соблазн - бдительности и ясности мышления. Так и подмывает всучить доктору трактат свой несчастный. Интересно, он такими опусами печку на даче топит или помойку наполняет? Впрочем, скорее всего, все эти труды пациентов – лишь материальное доказательство их диагнозов. Но и польза от них тоже имеется: вклад в диссертации психиатров.
- Ну что ты опять задумалась? Расскажи, у тебя хорошие отношения с соседками по комнате в общежитии? А дома, в семье как дела обстоят? (Об учебе тебя я уже спрашивал.)
- Теперь такой деликатный вопрос, ответь мне на него как доктору. Есть ли у тебя молодой человек?
Предательские слезы подступили к глазам также внезапно, как и в прошлый раз.
- Мариночка! Ты посмотри на себя в зеркало! Ты же прекрасна, ты просто первый сорт! Ну нельзя же себя так мучить! Ты же лишишь себя последнего здоровья. Выходить замуж или нет - это тебе самой решать, врач тут не советчик. Хотя в твоем возрасте некоторые успевают и об этом подумать. Возможно, тебе нужен просто роман с каким-нибудь уравновешенным, психически здоровым человеком.
- Да где же его найти?
- А зачем искать? Может и искать не надо? Может, стоит посмотреть вокруг повнимательнее и увидишь?
- Доктор, а вы женаты?
- Моя жена умерла. Я живу с дочкой шестнадцати лет.
- Простите пожалуйста!
- Не стоит. Не стоит расстраиваться.

- Ну куда ты спешишь? Подожди, я справку продлю.
Я схватила листок со стола, как только доктор поставил последнюю точку. Поспешность меня и подвела: листок упал на пол, доктор подхватил его, галантно протянул мне, наши руки встретились как в самом дурацком любовном романе... Доктор поднялся из-за стола, преградил мне путь к отступлению, обнял меня своими длинными руками и стал целовать долго и ласково...

*

Я сидела на своей излюбленной лавке в аллее гениев позади главного здания, смотрела на бюсты великих ученых и давила в себе мысли о происходящем. Подавить желания было значительно сложнее, почти невозможно. Я призывала на помощь здравые соображения об учебе, ставила в пример себе великих людей, которые уж точно не увлекались низменными страстями и не пилили рук из-за несчастной любви. И вот они здесь, на аллее Московского Государственного Университета. И я, которая являюсь их духовным продолжением, сижу тут же и предаюсь порокам! Жалкое ничтожество! Я не создам ни одной приличной работы, если буду продолжать в том же духе! Эварист Галуа опубликовал все, что его прославило, до восемнадцати лет! А в восемнадцать лет погиб на дуэли. Страсти не чужды и гениям. И я еще смею себя с ними сравнивать! Как мне не стыдно! Прочти кто-нибудь мои мысли, он бы покатился от смеха. Надо сосредоточиться. Стать бесстрастной, как этот холодный камень... Где вы теперь, Попов, Менделев? В земле-матушке. Хоть и не предавались страстям. Может напрасно?
Итак, возьмем все-таки себя в руки и рассмотрим для проверки предыдущих рассуждений какой-нибудь очередной закон природы. Например, закон всемирного тяготения. (Я бы назвала его законом всемирного тяготения вниз.)
Земное притяжение тянет вниз все предметы, находящиеся над поверхностью почвы, если их не держит никакая посторонняя сила или если их лишают опоры. Все, что не имеет моральной или физической опоры - падает. Злой или бесстыдный поступок именуют “падением”, также как и падение наземь лишенного опоры предмета. Чтобы упасть вниз, не нужно совершать никаких усилий. Зато, чтобы подняться вверх, нужны дополнительные усилия, усилия тем большие, чем круче подъем и чем длиннее расстояние, на которое нужно подняться. “Возвышенный”, “горний”, “далекий от всего земного” - признаки высшей, Божественной жизни. “Низменный”, “падший” - признаки жизни противной Богу. Закон всемирного тяготения также морален, как и все предыдущие рассмотренные мною случаи. Куда ни глянь, всюду одно и то же: борьба добра и зла, света и тьмы. Как устоять в этой борьбе? Где взять силы слабому человеку, если кто-то толкает вниз? Я чувствую, как растет отрицательное значение моей координаты, как трудно удерживаться от тоски, похоти, соблазна. Как научиться стремлению вверх? Яды тоски и желания отравляют меня, нет правды в делах моих, нет истины в жизни моей!
Я падаю.
Ветер свистит в ушах.
Не за что, не за что уцепиться...

* * *

С каждым визитом меня цепляло все круче. Широко известно, как во Фрейда влюблялись его пациентки. Теперь я испытываю действие этой же страсти на собственной шкуре. Стоит заглянуть человеку в душу, тем более - больную, как сознание начинает автоматически воспринимать это как элемент брачной игры. На чисто профессиональный интерес доктора мой больной истеричный рассудок реагирует как на интерес к своей конкретной персоне. Психиатр не может не интересоваться всеми своими пациентками хотя бы как коллекционер. Я поняла, насколько это интимно - лечить свои душевные болезни. Да, психиатры - вот кто мог бы стать истинными ”инженерами человеческих душ”!

Света и Жанна из Перми. Мы теперь вместе в комнате. Но я как бы не с ними, я сама по себе. Тем не мене, с коллегами и друзьями я чувствую себя совершенно нормальным человеком, внутренняя боль свернулась в глубине и не мучит, не точит сердце, не жжет яростным огнем, как в те моменты, когда приходится оставаться наедине с собой. Укрывшись в ванной, я втихаря глотаю колеса. А потом возвращаюсь как ни в чем не бывало в комнату и болтала о всяком разном, обо всем и ни о чем. Мы поем песни, вспоминаем разные истории.

Но вот, я вернулась домой после зачета, и увидела пустоту. На шкафу красовалась огромная репродукция картины, написанной в багрово-красных тонах. Вначале я сослепу было решила, что там нарисована горящая головешка в языках пламени, но потом выяснилось, что это фигура женщины. Впоследствии я узнала, что картина была написана в начале века немецким художником Эдвардом Мунком.
Женский силуэт, вздымавшийся их кровавых мерцающих желтых волн, лицо с проваленными черными веками. Темные волосы охватывала красная лента. Торс как бы уже сгорал, он скользил в среде, руки ее терялись в пространстве, то ли охватывая голову, то ли тоже сгорая.
Большая толстая рамка была расписана изображениями плывущих сперматозоидов, местами прободавшими край и сливавшимися со средой.
В самом близком к зрителю уголке рамки съежившись сидел мертвообразный скелетоподобный зародыш с огромной головой и выпученными невидящими глазами.
Картина называлась “Мадонна”.

Существует множество видов зла. И множество вариантов свершения злых деяний. Арсенал греха многообразен и доступен любому, от самого последнего бомжа до самого богатого миллионера. Возможности творить зло прямо-таки неисчерпаемы. Более того: всемирная хитрость и лукавство врага рода человеческого часто способны превратить деяния, задуманные человеком как добрые, в их прямую противоположность: благими намерениями дорога в ад вымощена. Солдат, защищая свое отечество, убивает не только солдат врага, но и мирных жителей на вражеской территории. По крайней мере, он не задумываясь, крушит их жилье и сжигает посевы. Во имя так называемой “свободы” совершаются кровавые революции, во имя “свободы слова” публикуются потоки клеветы, развращаются дети, которым внушается, что можно все, “потому что мы живем в свободном мире”. Самым безобидным на первый взгляд злом представляется алчность, хотя именно бездонная алчность и лежит в основе всех беззаконий.
Бесчисленны сети дьявола. Узки врата рая. Тернист, сложен путь к истине. Стерты подошвы мои, настигает усталость меня. Трудно думать, трудно, бесконечно трудно следовать путем чистоты и добра.
Нет правды в делах моих, нет истины в жизни моей.
Жаркий песок страсти, словно песок пустыни, заносит мои следы. Туманятся мысли мои, темнеет в глазах.
Где ты, любимый мой? За что ты бросил меня?
Вот вороны слетелись и клюют, клюют мою душу.
Машут крыльями, созывают друзей своих на пир - это мои грехи, черные грехи той, что живет без разума, без воли, без любви.
“И душа моя как жаждущая земля”...

Земля. Красивый голубой шарик. Мячик, которым играют неразумные дети. Отец дал им мяч, думал, они будут его беречь, а они шалят. Вот придут взрослые, отберут игрушку! Каждому, каждому шарик дан только на время. В том числе и мне. Но у меня есть инструмент, мой любимый инструмент! Я измерю свой шарик, измерю ненависть и любовь и что-нибудь да пойму, что-нибудь да узнаю! Математика - вот мой инструмент! Простая линейка юного геометра.
Две бесконечности разбегаются в разные стороны - минус и плюс, добро и зло, любовь и ненависть. Пусть мы видим мало любви на грешной земле, но наличие ее на шкале указует, что она бесконечна! Это князь мира мешает нам вершить ее в той же мере, в которой вершится зло. Наличие добра в мире неисчерпаемо. Только чтобы добыть его, необходимы усилия.
Ненависть и любовь равны по модулю.

* * *

Странное дело - доктор не затасканный. Рожа-то у него ужасно помятая, с усами и следами бурной жизни. Прямо как Дон Жуан, вынутый из помойки. Но при всем моем малом опыте, я замечала, что в поведении так называемых “бабников” появляется какая-то неуловимая пошлость, нагловатость какая-то, простоватость и еще хитрость в придачу. Эти люди бросают сальные взгляды, мыслят банально, стереотипами, поведение их сводится к набору примитивных условных рефлексов и с легкостью можно предсказать, что сделает подобный субъект в следующую минуту.
Мой доктор не такой. Он интересный, неожиданный.
И еще момент: колеса. В них есть наркотический элемент, они притупляют душевное страдание. Пациент лекарственно зависит от своего врача. Тот в большей или меньшей степени может манипулировать его сознанием, меняя виды и дозировки препаратов, применяя разные способы внушения.
Доктор внушает мне желание: забалтывает, целует нежно, весь дрожа, потом отрывается, ныряет зачем-то в свой шкаф, копошится там, встряхивая головой, возвращается обратно, завлекает, бормочет...
- Смешные люди. Я - смешной человек. Ты - смешной человек.
- Все люди смешные. Я тоже смешная, только грустная.
Наверно доктор тоже чем-то болен. Нормальный человек так себя вести не будет. А может, он просто одинок? Но ведь сколько к нему приходит студенток, преподавательниц! Университет же просто рассадник психических болезней. А вдруг он со всеми так? Но не может же его интерес распространяться на всех... Скорее всего, он выбирает тех, кто ему нравится, соответствует его вкусам.
- Ну вот, опять загрустила! Деточка, у тебя такие губы, как хорошо, что ты их не красишь. Тебе не встречалось ласковых мужчин!
.....................................................................................................
- Ты должна быть в себе уверена. Вот посмотри на меня: я такой худой, тощий, зато знаешь как я ругаться умею! (Надеюсь никогда не услышать.) А еще меня знаешь как называют? - Доктор-волшебные руки. Некоторые женщины знаешь, как за мной бегают?
Догадываюсь.
Вот он опять меня о чем-то расспрашивает, записывает что-то бисерно-неразборчиво докторским почерком в карту. И как ему не надоест? Ничего не разобрать, особенно вверх ногами.
Пишет, пишет. Остановился. Медленно провел пальцем вдоль усов. Немного же мне надо, чтобы завестись!
- Вы любите кошек, Марина?
- А вы - кошка, доктор?
-Да, конечно. Хотя у меня дома маленькая собачка.
- У меня тоже есть кошка дома в Астрахани, а вот собаки нет, хотя есть и двор, и дом у нас типа деревенского.
Дух мой захватывает, по телу бегут терпкие мурашки вожделения. Пора переходить к прощальным поцелуям - основной цели моего визита.
- Доктор, вы все время в очках. Можно увидеть, какого цвета у вас глаза?
Как васильки - совершенно синие. В природе такого не бывает. Наверно это контактные линзы. А сверху он прикрывает их очками. Нет, не может такого быть - это правда такие глаза. А вдруг нет?
Нет, я больше так не могу! - Он прижимает меня к письменному столу, давит, давит сверху с силой гибкого хищника, весь дрожа, пылая.
О, эта сжигающая истома - нет контроля, нет сил к сопротивлению... Руки его шарят под одеждой, пролазят в самые тайные места, минуют последние жалкие преграды, и доктор в восторге кричит: “И это все мое!”
И через миг откидывается в изнеможении.

* * *

Таня и Тина вернулись в ДАС, счастливые сдачей последнего экзамена. С топотом ввалившись в комнату, они покидали в угол тяжелые сумки. За дверью ванной слышался плеск воды.
Продолжая оживленно обсуждать перипетии сдачи, девушки принялись резать салат, только что купленный на черемушкинском рынке.
Таня вертелась по комнате, примеряя новый купальник.
Плеск воды затих.
На пороге комнаты появилась Марина, судорожно стягивая на груди полы халата. Из-под халата на пол упала капля крови. Еще одна капля. Девушки бросились к ней, расцепили руки, распахнули халат. Их глазам представился огромный крест, поперечная перекладина которого тянулась через всю грудь от соска к соску, а древо начиналось меж ключиц и заканчивалось прямо над пупком.

1989


Часть 1 http://eisa-ru.livejournal.com/143148.html
Часть 2 http://eisa-ru.livejournal.com/143492.html
Tags: проза, текст
Subscribe

  • Выставка кукол в Гостином дворе.

    Эйса поймала массу кайфа и прикупила массу ништяков: принесла домой куклу Паола Рейна (без одежды, но сошью, а ботинки куплю - ими полнилась…

  • Иван Ефремов. Лезвие бритвы. #главнаякнига

    «Лезвие бритвы» Ивана Антоновича Ефремова – книга, которая очень сильно на меня повлияла. Можно сказать, что она задала направление моего духовного и…

  • Одёжки. Часть 2 и последняя.

    Пост с одёжками завершающий. Это не потому, что одежды больше нет, есть, много, но она уже давняя и я ношу новое. А что делать со всем остальным.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments

  • Выставка кукол в Гостином дворе.

    Эйса поймала массу кайфа и прикупила массу ништяков: принесла домой куклу Паола Рейна (без одежды, но сошью, а ботинки куплю - ими полнилась…

  • Иван Ефремов. Лезвие бритвы. #главнаякнига

    «Лезвие бритвы» Ивана Антоновича Ефремова – книга, которая очень сильно на меня повлияла. Можно сказать, что она задала направление моего духовного и…

  • Одёжки. Часть 2 и последняя.

    Пост с одёжками завершающий. Это не потому, что одежды больше нет, есть, много, но она уже давняя и я ношу новое. А что делать со всем остальным.…